Подписанный Декрет № 3 «О предупреждении социального иждивенчества» на самом деле возымел действие гораздо раньше — на уровне идеи. Ведь уже в начале прошлого месяца статистика засвидетельствовала: впервые за многие годы численность безработных превысила количество свободных рабочих мест. Тем временем, накануне подписания декрета, корреспонденты газеты «СБ. Беларусь сегодня» решили поинтересоваться общественным мнением: готовы ли люди по–прежнему мириться с «паразитарной» философией жизни тех, кто так и норовит удобно устроиться у государства на шее? В самом центре Минска корреспондент вжилась на денек в роль тунеядки, которая просит у прохожих денег на уплату налога.
Текст объявления был предельно откровенен: «Милые люди!!! ПОДАЙТЕ тунеядке на налог...» Легенда ходовая: дескать, не работала и не собираюсь, лет 20 прожила с богатым мужем, и вот он меня променял на молоденькую, а я–то ничегошеньки делать не умею. Театральный образ соответствующий: этакая гламурная штучка «в перьях», при броской одежде и макияже, с удлиненными ногтями, увешанная бижутерией... Ну вылитая тунеядка!
— Ну ты и дуры–ында... — покрутила у виска первая же «потребовавшая объяснений» прохожая–пенсионерка. — Трэба ж было с ентава алiгарха ўсё палезнае повытрахiваць! Вона дачка маёй суседкi тожа выскачыла за багацея, але ж мазгамi шавелiць: ужо трэцi iнстытут за ягоныя грошы заканчвае! Саабражае: сёння ён каля яе юбкi, заўтра — пабяжыць за другой! И дзе тады на хлеб з маслам браць? Вот так, як ты, пазорыцца? Эх, бесталковая...
И материально, конечно, не подсобила. Люди в возрасте, кстати, реагировали на объявление, вопреки ожиданиям, по–разному. Седой высокий джентльмен с дипломатом долго рассматривал то плакатик, то меня. И вдруг протянул... 50 тысяч.
— Вы уверены? Это же 50 тысяч!
— Я уверен, что женщина на улице с протянутой рукой — это плохо. Но если вы сейчас не видите другого решения проблемы... Как мужчина я должен помочь.
— А сколько, если не секрет, вы зарабатываете?
— 6 миллионов. Я доцент. Кандидат наук.
Другой, гораздо менее представительный дедушка из дышащего на ладан портмоне молча достал 20 тысяч, долго всматривался мне в глаза, потом бросил купюру в шляпу и собрался уходить.
— Неужели не жалко? — не удержалась я от вопроса.
— Мне тебя, детка, жалко. И все ваше заблудившееся поколение. И ваши устои... Вот в мою советскую бытность было стыдно не работать. Ну обманешь ты государство сегодня. А за что завтра дитенков своих покормишь? Все ждете стабильности? Как будто ее вам кто–то на тарелочке доставит! Она начинается в собственной голове...
Одна пенсионерка так громко мной возмущалась, что собрала вокруг толпу:
— Тьфу! Тьфу! Тьфу! Какой стыд! Руки–ноги целы, а она на весь свет кричит, что тунеядка! Ишь, подайте ей! Тьфу! И как тебе не совестно? Это я тебя, что ли, кормить должна? На моем горбу в рай въехать хочешь? Хоть понимаешь, что за твои грехи твои же дети будут расплачиваться?
— Грех — это когда человек у кого–то ворует. А я вот честно прошу помочь... В чем грех? — пытаюсь отстоять свою «тунеядскую» позицию.
— Да ты хуже вора! Вор из чужого кармана руку хотя бы достает. А твоя все время в людских карманах шарит... Таких, как ты, «честных», нужно взять за шиворот и в 5 утра к станку! Или к свиньям на ферму! Ты хоть раз тряпку–то в руках держала?
Тут взгляд упал на мой кричащий маникюр, а заодно и на украшения на каждом пальце. Она вдруг бросила свои пакеты на землю и была уже в секунде от того, чтобы вцепиться мне в лицо с криком «бесстыжая!», но кто–то из собравшихся вокруг зевак оттащил ее в сторону.
Торговавший напротив плетеными корзинками дедуля лет 75 классовой ненависти ко мне не испытывал:
— Мяне Пятровiчам завуць... Скока грошай усяво–та нада?
— Ну, 3 миллиона 600 тысяч...
— Ого!.. У меня пенсiя толькi 2 з паловай. А то б я табе трошкi подсыпаў. Бачыш, зубоў саўсiм няма... Гэта Чарнобыль усе мае зубы «паеў». Ставiць трэба... Толькi вот нiхто мае карзiнкi сёння не бярэ!
Петрович рассказал, что воевал в Карабахе, был в числе ликвидаторов аварии на Чернобыльской атомной станции, а так всю жизнь провел на заводе, вытачивая какие–то детали. Теперь вот на пенсии плетет корзинки и торгует ими здесь, у «Комаровки». Уже второй год живет на даче — боится сына–алкоголика, который в его квартире устроил притон и вообще пообещал, что «прибьет, если тот со своими нравоучениями подальше не свалит». У дедули навернулись слезы:
— Ад пуль не хаваўся, а ад свойго ж роднага сына пабег... Ягоная матка ад пазора памерла. 20 гадоў ён з нас кроў пiў, нiдзе не працаваў! Думаеце, пасадзяць яго па новаму закону? Хоць бы пасадзiлi гада...
Откуда–то сбоку появилась дама лет 40 и сунула 5 тысяч:
— Сколько могу, извините... А просить, мне кажется, не совестно. Только иногда без толку. Я вот просила директора нашей конторы потерпеть еще немножко, объясняла, что дети мои скоро перерастут и перестанут так часто болеть. Я работу даже на дом брала! А он все равно сказал написать по собственному... Дескать, таких, как я, на бирже труда пруд пруди. Только у них дети здоровые... Скажите, я виновата, что сейчас без работы?
Очень респектабельная прохожая, хитровато улыбаясь, прочла текст и полушепотом спросила:
— Нас что, снимает скрытая камера?
— Нет–нет, не переживайте.
— Хм, странно... Что–то здесь не так... А–а! Я все поняла! Как я сразу не догадалась, что вы актриса? Так подрабатываете? Любопытно... Я бы с удовольствием купила билет на спектакль с вашим участием.
4 тысячи принес мальчишка лет 10. Вместе со старшей сестрой он с полчаса сидел на перилах, наблюдая за моим набирающим обороты представлением.
— А откуда у тебя деньги?
— Мама дала... Просто вы нам понравились. Скажите, а трудно вот так... работать? Мы с сестрой решили тоже как–нибудь что–то в этом роде попробовать. У вас ведь уже полные карманы? А напряга — никакого! Да? Только не можем придумать, что бы поинтереснее написать.
Пока я растолковывала парнишке, что думать — это тоже напряг, заметила, как в нескольких метрах молодой человек снимает меня на камеру мобильного. Что ж, роль следовало играть до конца, поэтому я гневно двинулась в его сторону:
— Эй, красавчик! Ты сначала заплати, а потом снимай хоть сериал!
Но парень стал снимать с еще большим азартом:
— А шла бы ты... на стройку! Только, бабы, и умеете, что бабло клянчить... А кирпичи потаскать не пробовали? Или раствор замешать?
Женщина, собиравшаяся уже пройти мимо, вдруг остановилась и резко шагнула в его сторону:
— Я что–то не поняла. Ты кого тут на стройку отправляешь? Сам–то на ней был хоть раз? У тебя ж на роже написано, что дальше компьютера и телевизора ты свой кирпич точно не носил. У меня один такой мудрец 15 лет под пиво и футбол философствовал, какие все начальники плохие. Как не понимают его тонкую творческую натуру... А я в три смены в это время! А потом у плиты четвертую. Только где он сейчас? А нигде: никуда не берут умника! И мне не нужен...
И моя защитница демонстративно расписалась в сказанном 20–тысячной купюрой.
Вообще, чувствовалось, что у прекрасного пола было что сказать мужскому населению. Барышня лет 30 просто выгребла из кошелька все до последней купюры.
— А из солидарности! Черт возьми... Ведь вы ж не от хорошей жизни тут театр устроили? — не настаивая на признаниях, закурила. — Я, наверное, когда–нибудь задушу своего братца–негодяя. Он, конечно, работает. Только редко и нелегально. Этакий свободный художник–дизайнер помещений! Спит до обеда... Потом все заработанное оставляет в кабаках и казино. А алименты двум его женам почему–то наша мама платит! Боится, чтобы эту сволочь не посадили. Вот я, глядя на вас, теперь думаю: на налог по тунеядству мне ему собирать придется?
10 тысяч положил пробегавший мимо юноша. Оказалось, в свои 17 лет он принципиально не желает брать у родителей деньги. Поэтому, осваивая профессию автослесаря, уже старается подработать.
25–летний молодой человек проявил солидарность ворохом мелочи:
— Держи, коллега! Я тоже теперь официально пустое место — партнер оказался жадным гадом, и мой бизнес лопнул. Хорошо, что хоть «нелегальная тема» осталась, а то бы пошел уже, наверное, как ты...
Знакомство с прохожей, представившейся Верой, закончилось слезами... Сначала она предложила оказать помощь в трудоустройстве где–то в больнице. А потом перешла на личное:
— Я всю жизнь отдала пациентам! Все сердце, всю душу... Честно делала и делаю свою работу. И что сегодня? 3 миллиона! И муж вот так, тоже медик, сгорел от рака... Потому что все время переживал. За меня. За себя... За эту чертову копеечную работу! Скажите, разве можно так с нами? И кто будет вас, тунеядцев и не тунеядцев, спасать, если все после медвуза разбегутся по коммерческим центрам? Посмотрите, в районных поликлиниках педиатрам по 65 — 70 лет...
Вот такие истории... Сколько я насобирала? 370 тысяч 150 рублей. Сообразительные быстро прикинут, что это как–никак целых 10% от тех самых 20 базовых величин, на которые придется раскошеливаться раз в год тем, кто минимум 6 месяцев не отчислял ничего в бюджет. А можно расценить и по–другому: на 88% декрет уже успешен. Не хотят наши люди кормить бездельников! Кстати, 100 тысяч я, уходя, отнесла бедолаге Петровичу, ведь ни одна из его корзинок так и не продалась. Согласитесь, было в этом что–то глубоко несправедливое...
P.S. А остальные деньги я решила перечислить на один из благотворительных счетов, где аккумулируются средства на лечение тяжелобольного ребенка. Плюс свои, уже честно заработанные, конечно, тоже добавлю.
Новости бегут быстрее, чем вы успеваете читать. Следите за ними в нашем Telegram канале
